Рефераты, курсовые, дипломные работы на заказ.

Бессрочная гарантия на доработки.

  • (495) 988-60-76
  • с 9:00 до 19:30 по Москве
  • easyschool@yandex.ru

Нормализация французского национального письменно-литературного языка

Как уже указывалось в предыдущих главах, в XIII в. в письменно-литературном языке на единой диалектной основе сложилась определенная традиция в области про­износительных и грамматических норм. Однако до XVII в. еще не существовало строго фиксированных, единых обще­обязательных правил употребления письменно-литератур­ного языка. Поэтому не только в среднефранцузский пе­риод (ХIV-ХV вв.), но и в период образования французской нации (XVI в.) наблюдались большие колебания как в произ­носительных, так и в грамматических нормах литератур­ного языка, а следовательно, была возможность сосуще­ствования различных употреблений.

В XVII в. особенно остро встал вопрос нормирования литературного языка, т. е. возникла необходимость уста­новить и зафиксировать такую его письменную и устную форму, которая являлась бы образцовой и общеобязатель­ной. Нормирование литературного языка было теснейшим образом связано с историческим развитием французской нации и французского национального языка: как известно, одним из характерных признаков нации является единство языка на всей территории национального государства. Единство национального французского языка постепенно, на протяжении ряда веков, устанавливалось на основе нормирующего влияния письменно-литературного языка, который все шире распространял свое нормирующее влия­ние по мере перехода языка народности в язык нации. Эта объединяющая роль литературного языка прежде всего выражалась в том, что все средневековые диалекты, нормы которых не утвердились в письменно-литературном языке, постепенно переходили на ступень говоров. Объ­единяющая роль письменно-литературного языка выража­лась также в расширении сферы его употребления: в XVI в. он вытеснил латинский язык из государственных учреж­дений Франции и, таким образом, к XVII в. окончательно утвердился как официальный язык французского нацио­нального государства; кроме того, французский литератур­ный язык постепенно вытеснял латынь из сферы науки и преподавания, однако этот процесс к XVII в. был еще далеко не завершен.

Главным источником нормирующего влияния пись­менно-литературного языка обычно являются книга и школа. Однако в XVII в. образование стояло еще на очень низком уровне. По свидетельству современников, в каждом округе только сотая доля населения умела читать и писать. Школы содержались на пожертвования и находились в руках церкви; их было очень мало, и часто одна школа приходилась на несколько округов. В южных провинциях и в Провансе преподавание велось на местных говорах. В школах учили читать на латин­ском языке. В центральных областях Франции уже с на­чала XVII в. поднимался вопрос о преподавании француз­ского языка вместо латыни, но французский язык с тру­дом проникал в сферу преподавания.

Поэтому в XVII в. школа еще не могла служить источником распространения норм литературного языка, и как сельское, так и большинство городского населения говорило на местных говорах, сохранявших черты сред­невековых диалектов. Произносительные и грамматические нормы говоров в большей или меньшей степени отлича­лись от норм письменно-литературного языка. Кроме того, в такой провинции, как Эльзас, присоединенной к Фран­ции в XVII в., большая часть населения говорила на го­ворах немецкого языка, а в Провансе — на различных диалектах провансальского языка.

Таким образом, в XVII в., безусловно, нельзя гово­рить о единых устойчивых нормах французского нацио­нального языка. Даже в тех провинциях (западных и центральной), где диалектная основа разговорной речи населения и письменно-литературного языка была единой, не было единообразия в употреблении как грамматиче­ских, так и произносительных норм.

Распространение культуры и нормирующего влия­ния письменно-литературного языка осложнялось еще и слабым общением городов с более крупными культур­ными центрами из-за плохого состояния путей сообщения.

Безусловно, после того как французский письменно­-литературный язык стал функционировать в качестве де­лового языка государственных учреждений Франции вме­сто употребляемого там латинского языка, он проник во все, даже самые от­даленные от центра, города Франции, и это, в известной степени, служило источником распространения его норми­рующего влияния. Однако усвоение норм письменного языка определенным слоем населения (теми, кто участво­вал в жизни государственного аппарата) оказывало, очень небольшое влияние на распространение и усвоение этих норм живой разговорной речью, продолжавшей сохранять черты территориальных говоров; и чем больше диалектная основа этих говоров отличалась от диалектной основы литературного языка, тем медленнее осуществлялось это влияние.

Следовательно, степень распространения норм пись­менно-литературного языка зависела, главным образом, от двух факторов: от культурного уровня говорящих (чем больше было влияние школы и книги, тем нормированнее была разговорная речь) и от диалектной основы разговор­ной речи (нормирующее влияние письменно-литературного языка тем быстрее воспринималось говорящими, чем нормы их разговорной речи были ближе к нормам литературного языка).

В XVII в., в связи с развитием и укреплением абсо­лютизма, Париж выдвигается как крупнейший культурный центр страны. Это обусловило ту большую роль, которую сыграл Париж в XVII в. в процессе нормирования об­щелитературного языка, т. е. его письменной и устной формы.

В начале XVII в. население Парижа было многочис­ленно и разнообразно. С развитием культуры увеличивался интерес придворного общества к вопросам литературы и языка. В Париже создавались салоны, где собиралось это общество и куда приглашались литераторы, писатели, по­эты, художники и где излюбленной темой были вопросы, связанные с литературой и языком. Эти салоны имели большое воспитательное значение. Распространенное вы­ражение honnête homme в XVII в. означало «образованный, воспитанный человек». Круг интересов придворного об­щества был ограничен. В первой половине XVII в. было характерно увлечение поэзией легкого жанра. В теат­ре до 30-х гг. наибольшим успехом пользовалась ко­медия.

Разговорная речь населения Парижа характеризова­лась большими колебаниями как в произношении, так и в употреблении грамматических форм. В школах Парижа не только не изучали грамматику французского письменно-литературного языка, но даже не преподавали на нем (латинский язык упорно держался в преподавании). Любой француз, независимо от его сословия и положения, не знал правил употребления языка и знал грамматику только постольку, поскольку он говорил и читал на французском языке. Чем общение с книгой было больше, тей речь была нормированнее.

Разговорная речь, которая в наибольшей степени подчиняется нормирующему влиянию письменно-литера­турного языка, рассматривается как устная форма лите­ратурного языка. Между письменной и устной формой литературного языка имеется постоянное и непрерывное взаимодействие, но никогда не бывает полного совпаде­ния.  Это обусловлено двумя причинами: во-первых, разговорная устная форма литературного языка всегда более подвижна, более восприимчива ко всем изме­нениям, происходящим в языке, и эти новые явле­ния или отмирают, если они случайны, или постепенно фиксируются в письменной форме; следовательно, пись­менная форма всегда архаичнее устной; во-вторых, письменная форма литературного языка может отражать влияние различных литературных и языковых теорий, что не сразу воспринимается разговорной литературной речью, а иногда не воспринимается и отбрасывается, как чуждое развитию общенародного языка. Например, лите­ратурные теории XVI в. во многом способствовали раз­рыву между письменной и устной формой литературного языка того периода и не только в области лексики, но и в области синтаксиса, поскольку тяжеловесные конструкции предложений, употребляемые многими писателями XVI в. под влиянием норм латинского языка, не воспринимались литературной разговорной речью. Литературной разго­ворной речи можно противопоставить нелитературную, т. е. речь необразованного населения, находящегося вне влияния школы и книги.

Объединяющая роль письменно-литературного языка, как указывалось, заключалась в создании единства на­ционального языка, т. е. в утверждении единых, как произносительных, так и грамматических норм. Но, без­условно, в качестве единой нормы национального языка могли утвердиться только те явления, которые в про­цессе его исторического развития оказались самыми жиз­ненными и наиболее укрепившимися.

Развитие грамматической науки и объединяющая роль литературного языка, особенно возросшая в национальном периоде, привели к необходимости окончательного уста­новления и фиксации его произносительных и граммати­ческих норм.

Проблема нормирования французского литературного языка была блестяще разрешена теоретиками XVII в.

Крупнейшими теоретиками в области нормирования французского литературного языка XVII в. были Франсуа Малерб (F. Malherbe, 1555—1628) и Клод Вожла (Cl. Vau-gelas, 1595—1650).

Деятельность Малерба началась в Париже в 1605 г. Основной задачей, которую Малерб ставил перед собой, было исправление стиля поэтической речи на основе вы­двинутых им принципов; однако Малерб вышел за пре­делы этой задачи, установив правила, относящиеся не только к поэтической речи, но и к общелитературному языку в целом. К вопросам нормирования языка Малерб подходил с критерием разумности. Он выдвинул три тре­бования к поэтическому языку: язык должен быть пра­вильным, ясным и понятным.

Указывая на необходимость исправления поэтической речи, Малерб не только критиковал старое, но стремился найти те условия, при которых могла быть решена постав­ленная им задача. Чтобы найти эти условия, ему надо было обратиться к общелитературному языку, выходя за пределы поэзии. Основное правило, которое никем из пишущих не должно быть нарушено,— это, по мнению Малерба, чистота и ясность языка Но для того, чтобы писать ясно, надо писать правильно, и, следовательно, надо установить правила употребления языка. Малерб считал, что основой, на которую можно полагаться при установлении правил, является изучение употребления языка и фиксация явле­ний, наиболее установившихся. Малерб изучает употреб­ление языка в образованных слоях парижского обще­ства, речь которого находилась под наибольшим вли­янием норм письменно-литературного языка. Этот пра­вильный путь, на который встал Малерб, сразу же определил успех его теории. В основу норм Малерб по­ложил употребление, которое считал образцовым, т. е. наиболее установившимся. Принцип Малерба и устанав­ливаемые им правила отражены в его замечаниях на книгу стихов поэта второй половины XVI в. Депорта (Ph. Desportes, 1546—1606). Малерб осуждал поэтов XVI в., считая, что их язык неясен и тяжел. В своих замечаниях Малерб с исключительной тщательностью подходил к каждому грамматическому явлению: он устанав­ливал правила употребления артиклей, согласования ча­стей речи, употребления времен и наклонений, правила порядка слов и т. п. Большое внимание Малерб обра­щал на значения слов, требуя, чтобы слово употребля­лось в одном значении и не допускало двусмыслен­ности (Напр., Малерб пишет: continu au travail est mal dit; il faut dire assidu; ...Un petit feu n’est pas contraire à un grand, les étoiles ne sont pas contraires au soleil, elles sont différentes du so­leil... ; sommeil est désir de dormir, et somme est le dormir même и др.).

Таким образом, правила, устанавливаемые Малербом на основе изучения разговорной литературной речи, касались общелитературного языка, а не только языка поэтического. Но в той части замечаний, которая касалась принципов отбора лексики, требования Малерба относились уже непосредственно к поэзии. Малерб требовал сокращения поэтического словаря: в вы­сокой поэзии — «dans la haute poésie» — не должны употребляться ни технические, ни медицинские термины, ни слова, относящиеся к названиям человеческого тела, такие, как poitrine, estomac, ни грубые слова — cadavre, serf, ни народные выражения, как faire conte, coup de fouet, gagner au pied, mettre bon ordre, avoir l’amour en bouche и др. Требуя ясности, Малерб порицал архаизмы, такие, напр., как ardre, bienheurer, défermer, chef (= tête), simplesse, esclaver, grever, nave и др., считая, что они могут быть непонятными. Он был также против диалек­тизмов, напр.: maint et maint, avoir deuil (гаск.), pour­suivir, fier (= joyeux) (норманд.) и др. Малерб выступал против заимствованных слов, считая, что, прежде всего, должны быть использованы слова собственного языка.

Популярность Малерба быстро росла. Росло также число его последователей. В 1609 г. были переизданы произведения Амьо с исправленным текстом. Многие пи­сатели сами исправляли свои произведения. Требования, выдвигаемые Малербом, принимались как основополагаю­щие правила для письменно-литературного языка. Новое направление получает название «пуризм» (от слова pure — «чистый»).

Успех пуризма объясняется тем, что Малерб в своих правилах не утверждал ничего своего, и для того, чтобы установить нормы, он изучал разговорную литератур­ную речь, фиксируя все то, что было наиболее устой­чиво.

Однако отсутствие разграничения между общим и ча­стным в замечаниях Малерба (т. е. между требованиями к литературному языку в целом и к языку поэзии) при­вело к тому, что многие последователи Малерба видели в них лишь общее и не выделяли те положения, которые могли быть отнесены только к определенному литератур­ному жанру, именно к «высокой поэзии» и, таким обра­зом, требовали ограничения словарного состава письменно­литературного языка. Такая установка вела к так наэываемому «аристократическому пуризму» и к установлению в письменно-литературном языке «благородного стиля», надолго утвердившегося во Франции.

Среди современников Малерба были и противники пуризма. Писатель Камюс (J.-P. Camus) в своей книге «Issue aux Censeurs» (1625) критиковал Малерба за то, что тот брал за образец речь придворного общества, ко­торое, по мнению Камюса, было плохо знакомо с литера­турой и было малообразованным. Большой противницей идей Малерба была Ле Жар Де Турне (Mlle Le Jars de Gournay), выступавшая против принципа нормирования письменно-литературного языка.

В 1635 г. по инициативе Ришельё (A. Richelieu) была создана Французская академия, членами которой были преимущественно представители дворянской интеллиген­ции. Большинство из них было последователями идей Малерба. Перед Академией были поставлены различные задачи: создать риторику, поэтику, грамматику и сло­варь. Издание риторики и поэтики так и не было осу­ществлено Академией; грамматика была издана Академией только в 1932—1934 гг., т. е. ровно через три века. Основная деятельность членов Академии свелась, таким образом, к работе над составлением толкового словаря и, следовательно, к работе именно в той области, в ко­торой требования Малерба, относящиеся непосредственно к поэтической речи, были перенесены на общелитератур­ный язык. Поэтому теоретическая установка, принятая членами Академии в их работе над лексикой общелитера­турного языка, была в корне неправильной и приводила к требованиям «очистки» лексики литературного языка от всех простых, «грязных» слов, от народных выраже­ний, от технических и медицинских терминов и т. п. Создавалась теория «аристократического пуризма», на основе которой складывался в литературе «style noble». Лексикографическая работа Академии шла очень медленно: только в конце XVII в., а именно в 1694 г., было вы­пущено первое издание академического словаря. Этот словарь, конечно, не отражал всего лексического богат­ства французского национального языка. Это был словарь, отражавший тот запас слов, который употреблялся в кругу  дворянской интеллигенции Парижа.

Против «аристократического пуризма» выступил один из членов Академии — Антуан Фюретьер (A. Furetière, 1619—1688), автор романа «Roman bourgeois». Не согла­шаясь с лексикографической работой Академии, он считал, что словарь, издаваемый Академией, должен отражать все богатство лексики французского национального языка. Фюретьер начал работать над словарем по своему плану и подал проспект своего словаря на обсуждение членам Академии. Это вызвало горячие споры, и, в конечном итоге, Фюретьер был исключен из членов Академии без права издавать свой словарь во Франции. Свой словарь «Diction­naire universel, contenant généralement tous les mots françois tant vieux, que modernes» Фюретьер не успел издать, и уже после его смерти друзья Фюретьера осуществили издание в 1690 г. в г. Гааге (Голландия).

Работа Академии по «очистке» словарного состава ли­тературного языка нашла широкий отклик в кругах па­рижского придворного общества. Возникло стремление к созданию «языка», который отличался бы от «языка» на­рода. Это вело к образованию классового жаргона и так называемого препиозного стиля в литературе (précieux — «изысканный»).

Практически это достигалось употреблением особых выражений, перифраз, метафор и т. п.; напр., вместо l'ongle употребляли «le plaisir innocent de la chair», вместо les dents — «l’ameublement de bouche», вместо l’eau — «l’é­lément liquide» и т. п. Абсурдность этого направления была осмеяна уже в XVII в. Мольером в его комедии «Les précieuses ridicules».

Лексикографические теории Академии не нашли от­ражения в произведениях писателей-классиков XVII в.,

Что касается установления и фиксации произносительных и грамматических норм общелитературного языка на основе принципов, выдвинутых Малербом, то эта теоре­тическая основа не только была принята членами Ака­демии, последователями Малерба, но получила свое даль­нейшее развитие в учении крупнейшего теоретика языка XVII в. Клода Вожла.

Если Малерб ставил перед собой задачу исправить язык поэзии, и его требования вышли за пределы этой задачи, то для Вожла нормирование французского общелитературного языка было главной целью. Основным и единственным критерием, которым необходимо руковод­ствоваться при установлении образцовой нормы, являлось, по мнению Вожла, «bon usage», т. е. наиболее правиль­ное употребление языка; никакие правила, касающиеся нормирования языка, по мнению Вожла, не могли быть установлены, если они не были основаны на самих язы­ковых фактах. И поэтому Вожла пишет в предисловии к своей работе « Remarques sur la langue françoise », что он не собирается устанавливать собственные правила, что он не намерен ни проводить реформы, ни создавать или уничтожать слова, а лишь стремится указать их правильнее употребление и во всех неясных случаях выяснить и установить то, что является правильным (Ce ne sont pas icy des Loix que je fais pour nostre Langue de mon authorité privée и дальше: Mon dessein n’est pas de. reformer nostre Langue, ny d’abolir des mots, ny d’en faire, mais seulement de monstrer le bon usage de ceux'qui sont faits, et s’il est douteux ou inconnu, de l’esclaircir et de le faire connoistre. (Vaugelas Cl., Remarques sur la langue françoise, Paris, 1647, Préface)).

Вожла четко определил методологию своего исследо­вания и сферу своих наблюдений. Образцовое употреб­ление языка, т. е. «bon usage», Вожла, прежде всего, ищет в разговорной литературной речи наиболее образо­ванных людей придворного общества и тех жителей Парижа, которые общаются с этим обществом. Таким образом, основным критерием для установления образцо­вой нормы Вожла выдвигает разговорную литературную речь, т. е. ту речь, которая находится под наибольшим влиянием письменно-литературного языка. И Вожла об­ращает на это внимание, отмечая, что чтение хороших произведений влияет на правильность речи (On en voit tous les jours les effets en ceux qui s’estudient à bien parler et à bien escrire, que lors que se rendant assidus à la lecture des bons Ouvrages. (Цит. раб., Préface)).  Поэтому Вожла не ограничивался только изучением разговорной речи, он предлагал обращаться и к произведениям лучших писателей, т. е. к письменно-литературному языку («Bon usage» Вожла определял как: ...la façon de parler de la plus saine partie de la Cour, conformément à la façon d’écrire de la plus saine partie des Autheurs du temps. (Цит. раб., Préface)).

Выдвигая эти два критерия, Вожла все же придавал большее значение устной литературной речи (Ce n'est pas pourtant que la Cour ne contribue incomparablement plus à l’Usage, que les Autheurs. (Цит. раб., Préface)). Эта уста­новка Вожла указывает на то, что Вожла признавал развитие языка и устранял возможность фиксации более архаических норм письменного языка. Однако, признавая нормирующее влияние письменно-литературного языка, Вожла считал, что «bon usage» может быть установлен лишь при сопоставлении устной и письменной формы ли­тературного языка (Toutefois quelque avantage que nous donnions à la Cour, elle n’est pas suffisante toute seule de servir de réglé, il faut que la Cour et les bons Autheurs y concourent, et ce n’est que de cette conformité qui se trouve entre les deux, que l'Usage s’establi. (Цит. раб., Préface)). Произведения писателей XVI в. мало используются Вожла; из них он обращался, глав­ным образом, к Амьо. Из современных ему писателей Вожла изучал язык Малерба, Бальзака (J.-L. Guez de Balzac) и Вуатюра (V. Voiture).

При установлении « bon usage » Вожла встречался со случаями бесспорными — «usage déclaré» — и со спорны­ми— «usage douteux». В этих последних случаях Вожла советовал обращаться не только к работам современных ему писателей, но и к консультациям с теоретиками языка (des gens sçavants en la Langue); если образцовая норма исследуемого явления оставалась невыясненной, то следовало обращаться к самому языку и устанавли­вать правильность данного явления путем его сравнения с другими аналогичными явлениями языка. Таким образом, Вожла выдвигает критерий, основанный на изучении грам­матической традиции и, следовательно, впервые обращает внимание на системность языка (Nostre langue n’est fondée que sur le seul Usage, ou désja re­connu, ou que l’on peut reconnoistre par les choses qui sont connuës, ce qu’on appelle Analogie. (Цит. раб., Préface)).

Устанавливая и фиксируя нормы общелитературного языка, Вожла относился с большой осторожностью ко всем явлениям языка, которые казались ему случайными, и прежде чем установить норму, он тщательно проверял эти явления (...suivre T’Usage, et non pas son propre sens, qui doit toujours estre suspect à chaque particulier en toutes choses quand il est con­traire au sentiment universel. (Цит. раб., Préface)). 

Все выдвигаемые и устанавливаемые им правила Вожла не рассматривал как неизменные, считая, что со временем они могут быть изменены и дополнены, однако принцип, на основе которого он устанавливал эти правила, Вожла рассматривал как неизменный.

Изучая употребление образцовой нормы в различных литературных стилях, Вожла пришел к выводу, что в произведениях лучших писателей, независимо от стиля произведения, обычно употребляется « bon usage»; исклю­чением является лишь стиль бурлеск, где употребляется «mauvais usage», но в этом стиле пишет меньшинство. В разговорной речи большинства распространен « mauvais usage», и каждый, кто хочет правильно говорить и пи­сать, должен употреблять « bon usage ». Отвечая на упреки тех, кто считал, что «bon usage» сковывает творческую свободу писателя, Вожла писал, что чистота языка, т. е. правильность речи, не может ограничить свободу писателя. Если писатель талантлив, то глубокое знание родного языка не только не может подавить или ограничить его талант, а, наоборот, даст ему возможность еще лучше использовать свой язык (Cicéron a-t-il esté moins estimé pour avoir eu un soin extraor­dinaire de la pureté du langage... (Цит. раб., Préface)).

Важно отметить, что Вожла подчеркивает разницу между определенным стилем речи и правильностью речи (...mais il y a bien de la différence entre un langage soustenu, et un langage composé de mots et de phrases du bon Usage, qui comme nous avons dit, peut estre bas et familier, et du bon Usage tout en­semble. (Цит раб., Préface)). Поэтому, хотя сам Вожла был сторонником «благородного стиля», он был против выдвигаемого мнения, что именно этот стиль является образцом, считая, что каждый стиль хорош, когда он соответствует своему назначению. Пра­вильное понимание стилей речи нашло свое отражение и во взглядах Вожла на принцип отбора слов в пись­менно-литературном языке. Вожла выступает против прециозного стиля (о котором речь будет впереди), отражаю­щего «le caprice des particuliers». По поводу стремления теоретиков исключить из литературного языка такие слова, как poitrine, face, как слова якобы «низкие» и недостой­ные быть в литературном языке, Вожла пишет: « Poitrine, est condamné dans la prose, comme dans les vers, pour une raison aussi injuste que ridicule... comme aussi on a con­damné «face» quand il signifie «visage», pour une raison encore plus ridicule et plus extravagante que l’autre» (Цит. раб., замечание 68-ое).

По мнению Вожла, в письменно-литературном языке не должны употребляться только те слова, которые пе­рестали употребляться в разговорной литературной речи. Вожла также осуждает свободное словотворчество писа­теля: писатель должен прислушиваться к тому, что уже есть в языке, и только в необходимых случаях, когда требуется выразить новое понятие, можно создавать новое слово.

Все свои наблюдения над языком Вожла изложил в своем единственном теоретическом труде « Remarques sur la langue françoise», изданном в 1647 г., куда вошло 549 замечаний.

Среди теоретиков языка были и противники Вожла, но их критика касалась, главным образом, отдельных правил, установленных Вожла, тогда как теоретическая основа его исследования принималась почти единогласно. Одним из наиболее известных противников Вожла был Ла Мот Ле Вайе (F. La Mothe Le Vayer, 1588—1672), который еще в 1637 г. опубликовал свою работу «Con­sidérations sur l’Eloquence Françoise de ce terns », выступая в ней против Малерба. Ла Мот Ле Вайе был привержен­цем старой литературной школы и находился под влия­нием латинской традиции. Он возражал против строго устанавливаемых правил употребления языка, которые, по его мнению, сковывают писателя. В 1647 г. Ла Мот Ле Вайе опубликовал свою работу « Lettres touchant les nouvelles remarques sur la langue françoise». Он осуждал Вожла за то, что, с его точки зрения, тот придавал слишком большое значение форме, которая превалировала над содержанием. Разбирая работу Вожла, Ла Мот Ле Вайе со многими замечаниями не соглашался, однако добавлял, что критика отдельных замечаний не означает, что он не признает ценность всего труда (...Elles contiennent mille belles règles sur nôtre Langue, dont je tâcherai de faire mon profit. Et je tiens que leur Auteur est un des hommes de ce tems, qui a eu le plus de soin de toutes les grâces de nôtre Langue. (Œuvres, v. VI, partie II, p. 53)).

Хотя члены Академии не вели непосредственной работы над изданием грамматики французского языка, однако их деятельность в области нормирования общелитературного языка была плодотворна, и Академия была тем центром, который способствовал распространению норм общелите­ратурного языка. Последователи Вожла, главным обра­зом, комментировали и излагали его принципы, дополняли и изменяли его отдельные замечания. Были изданы грам­матики в различных городах Франции, и почти все они были написаны под влиянием работы Вожла.

Одним из наиболее крупных теоретиков второй поло­вины XVII в. был Буур (D. Bouhours, 1628—1702). Он пользовался большим авторитетом и в плане дальнейшей работы по нормированию общелитературного языка дал много ценных замечаний. Однако в своей лексикологиче­ской работе он был представителем «аристократического пуризма» и часто требовал исключения из письменно­литературного языка самых общеупотребительных слов.

Деятельность Вожла и его последователей оказала ог­ромное влияние на нормирование письменно-литературного языка. Результат этой работы нашел свое яркое отраже­ние в языке писателей-классиков XVII в., что усилило нормирующее влияние письменно-литературного языка, ведущее язык нации к единству норм.

В начале XVIII в. (в 1705 г.) Академией были переиз­даны «Remarques» Вожла с дополнительными указаниями по каждому отдельному замечанию (Observations de l’Academie Françoise sur les Remarques de M. de Vaugelas, La Haye, 1705).

Известную роль в распространении норм литератур­ного языка сыграли отделения парижской Академии, ос­нованные во многих городах: в Арле, Марселе, Лионе, Тулузе, Суассоне и мн. др. Эти провинциальные академии большею частью полностью подчинялись парижской Ака­демии, и главной задачей их членов было усвоение тео­рий пуризма и овладение «bon usage». Роль этих академий в распространении норм литературного языка заключа­лась, главным образом, в том, что среди городского об­щества прививался интерес к вопросам литературы и языка; как и в Париже, создавались салоны, где обсуждали вопросы языка и литературы, и это способствовало уни­фикации норм литературной речи. В тех провинциях, где диалектная основа разговорной речи имела свои харак­терные особенности, под влиянием академий, салонов, ли­тературы, говоры постепенно уступали место нормам ли­тературного языка. В Провансе этот процесс шел особенно медленно; как указывает А. Брен (A. Brun) (Brun A., La langue françoise en Provence de Louis XIV au Felibrige, 1927), в салонах Марселя, даже для тех, кто говорил на литературном французском языке, этот язык был чужим.

К концу XVII в. большое влияние на нормирование разговорной литературной речи и на ее распространение в провинциях оказала французская литература; произве­дения писателей-классиков стали образцами не только для письменной, но и для устной литературной речи. Однако как в XVII, так и в XVIII в. процесс нормиру­ющего влияния письменно-литературного языка был еще далеко не завершен, поскольку вне этого влияния остава­лась речь всего неграмотного населения Франции.

На дальнейшее развитие языковых теорий оказала большое влияние рационалистическая философия Декарта (R. Descartes, 1595—1650) — картезиантство (от латинской формы фамилии Декарт = Cartesius). Декарт считал, что основой всякого знания является разум, и его исходным положением было: «cogito ergo sum», т. е. «я мыслю, следовательно, я существую». Согласно Декарту, истина постигается разумом и подтверждается ясностью и отчет­ливостью понятий, а не опытом и практикой. Декарт был идеалистом и в решении основного вопроса философии об отношении мышления к бытию признавал независимость мышления от бытия. Но рационалистическая (ratio «ра­зум») философия Декарта была прогрессивна для той эпохи, т. к. она окончательно разбивала схоластическую философию.

Положения рационалистической философии нашли от­клик в разработке грамматической теории: в 1660 г. была издана грамматика французского языка — «Grammaire gé­nérale et raisonnée», которая сразу же обратила на себя всеобщее внимание. Она была написана двумя учеными — Лансло (С. Lancelot, 1615—1695) и Арно (A. Arnauld, 1612—1694). Арно был крупный ученый, который в 1662 г. в сотрудничестве с учеными Николем (P. Nicole, 1625—1695) написал «Логику Пор-Рояля» (Logique de Port-Royal), завоевавшую большую популярность и составленную в духе рационализма Декарта. Он же разработал грамматическую теорию, которая и была систематизирована и изложена Лансло в указанной выше работе.

Грамматика Арно и Лансло была названа «générale» потому, что авторы при ее составлении стремились исхо­дить из общих принципов, которые были бы пригодны не только для французского, но и для всех других язы­ков; «raisonnée» — потому, что авторы хотели дать не только описание явлений языка, но и объяснить эти яв­ления. Исходя из основного положения философии Де­карта, Арно выдвигает разум как общий принцип, управ­ляющий языками. Поскольку любой язык является выра­жением мысли, то прежде всего и надо исходить из законов развития мышления, т. е. из законов логики; эти законы неизменны и всеобщи, и им подчинены все языки. Грамматика Арно и Лансло, была скорее логиче­ским введением в изучение французского языка. Последняя глава была посвящена синтаксису, что было очень ценно, т. к. впервые в грамматику вводилось учение о предло­жении. Издание этой грамматики было началом того но­вого направления в грамматических теориях, которое по­лучило яркое выражение в XVIII в. и надолго утверди­лось во Франции.

В конце XVII в. во Франции наблюдается упадок абсолютной монархии. С развитием капитализма крепнет политическое влияние буржуазии, и крупные государст­венные должности сосредоточиваются в руках финансис­тов. Придворное общество Парижа теряет свой авторитет и перестает служить критерием высшей культуры. Подни­мающаяся и политически крепнувшая буржуазия несла новую, прогрессивную для того времени, идеологию. Вы­разителями этой идеологии были просветители. XVIII в. ознаменовал собой новый этап в развитии общественной жизни Франции, получивший название эпохи Просве­щения.

В литературе усиливается критика существующего строя. Крупнейшими представителями французского про­свещения были Вольтер (F.-M. Voltaire, 1694—1778), Монтескьё (Ch. Montesquieu, 1689—1755), Руссо (J.-J. Rousseau, 1712—1778), Дидро (D. Diderot, 1713—1784). Круг их интересов был очень многосторонен, и они вы­ступали как писатели-художники, как философы, публи­цисты, моралисты, социологи, политики. Они стремились популяризировать, распространять знания среди широкого круга населения.

Сдвиги в общественной жизни Франции не могли не отразиться на дальнейшем развитии языковых теорий.

Расширяется сфера употребления разговорного лите­ратурного языка: в XVII в. Вожла изучал «bon usage» в разговорной речи наиболее образованных людей придвор­ного общества; к началу XVIII в. нормы литературного языка среди населения Парижа распространились значи­тельно шире. Стиль речи придворного общества, с его строгим отбором лексики, становился архаичным и все больше подчинялся влиянию прогрессивной части обще­ства, речь которого включала большое количество специ­альных терминов, неологизмов и народных выражений. Таким образом, устная форма литературного языка (т. е. речь с установившимися произносительными и граммати­ческими нормами) широко распространилась среди населе­ния Парижа, и словарный состав этой речи непрерывно обогащался, отражая сдвиги в развитии общества.

В XVIII в. теоретики языка — Дюкло (Ch. Duelos), Фроман (Ch. Fromant), Д’Оливе (P.-J Thoulier abbé D’Olivet), Дюмарсе (C. Dumarsais) и др. продолжали ра­боту по уточнению норм письменно-литературного языка, однако теоретическая основа этой работы совершенно из­менилась: в XVII в., следуя принципам Малерба и Вожла, грамматисты устанавливали, дополняли и уточняли нормы литературного языка; в XVIII в. утверждается мнение, что в произведениях классической литературы француз­ский язык достиг своего совершенства, и, следовательно, необходимо сохранять язык на достигнутом им уровне; все изменения, происходящие в языке, рассматривались как ведущие к его упадку. Перед Академией встал вопрос, как практически зафиксировать нормы литературного языка по произведениям писателей-классиков. Было решено переиздать эти произведения и снабдить их соответствую­щими комментариями и указаниями в области лексики, морфологии, синтаксиса. Эта работа была начата, но не доведена до конца, однако в процессе работы выяснилось, что не только многие слова, но даже некоторые конструк­ции и формы, употребляемые в XVII в. писателями-классиками, уже устарели. Таким образом, стремление теоре­тиков XVIII в. фиксировать норму на основе одного письменного языка сразу же оказалось несостоятельным. Неправильное применение принципа «bon usage», который, как показал Вожла, должен был прежде всего основы­ваться на устной форме литературного языка, привело те­оретиков XVIII в. к отрицанию самого принципа. Широ­кое признание получает принцип рационалистической грам­матики, согласно которому высшим критерием является логика, при помощи которой объясняется «usage». Этот новый принцип вполне соответствовал стремлениям и взглядам теоретиков XVIII в.: согласно этому принципу утверждалось все разумное, а следовательно, и все то, что уже было достигнуто в грамматическом строе языка; это направление освобождало лексику от опеки пуристов- консерваторов и оправдывало обогащение словарного со­става литературного языка, т. к. все слова, являющиеся средством четкого выражения мысли, признавались допу­стимыми в литературном языке.

Грамматика Арно и Лансло была переиздана и снаб­жена комментариями. Один из крупных грамматистов XVIII в., Дюмарсе (1676—1756), писал, что в грамматике нужно различать два начала: в основе одного лежит не­опровержимая истина — разум, и поэтому явления языка, подчиненные этому началу, всеобщи; в основе другого лежит условная истина, и явления, отражающие это на­чало, зависят от ряда условий и поэтому изменчивы и различны в зависимости от конкретного языка; изучение первых явлений принадлежит «grammaire générale», изу­чение вторых — «grammaire particulière»; первая — это наука, вторая — это искусство; одни явления неотделимы от других. Бозе (N. Beauzée, 1717—1789), который, как и Дюмарсе, был больше философом, чем грамматистом, считал, что частные грамматики должны быть подчинены общей.

В середине XVIII в. появляется ряд работ по общему и сравнительному языкознанию. Однако недостаточное знание конкретного материала затрудняло исследования и не давало возможности приходить к правильному ре­шению выдвигаемых вопросов. Издавались также компиляционные работы, включавшие высказывания и наблю­дения в области грамматики лучших грамматистов и писателей, к таким работам относится «Dictionnaire gram­matical de la langue françoise» Феро (J.-F. Féraud), из­данный в 1761 r.

Исследования в области грамматического строя языка подчинялись логике, грамматика становилась все более абстрактной; логикой занимались гораздо больше, чем конкретными явлениями самого языка. Принцип «usage» все больше подвергался критике и рассматривался как явление пережиточное; Вожла сравнивали с физиком, изучающим отдельные явления и не связывающим эти явления с физическим миром в целом. В этой критике не учитывалось самое главное, а именно, что изучение об­щих вопросов может быть лишь тогда плодотворным, когда оно основано на хорошем знании отдельных конк­ретных явлений; к такому знанию и стремились теоретики XVII в. в своей кропотливой, скромной и плодотворной исследовательской работе.

Критическое отношение к методам работы Вожла и его последователей не мешало, однако, теоретикам языка XVIII в. признавать все то, что было достигнуто на ос­нове именно этих методов; была проведена большая ра­бота по систематизации грамматического материала; уста­новленные правила приводились к большему единообразию, что облегчало практическое их применение. Очень большое внимание уделялось синтаксису.

Таким образом, в XVIII в. проводилась дальнейшая работа по нормированию литературного языка. Отрица­тельная сторона этой работы заключалась в том, что при определении языковой нормы логике давали преимуще­ство, считая, что употребление языка, т. е. «usage», дол­жно подчиняться разуму и традиции. Такой подход к анализу языковых явлений часто приводил к тому, что явления пережиточные, чуждые развитию языковой сис­темы фиксировались как незыблемые и обязательные, а явления, отражающие развитие языка, чаете рассматри­вались как случайные.

Влияние рационалистической грамматики было очень велико не только в самой Франции, но и за ее преде­лами.

В лексикографической работе Академии произошел большой сдвиг: уменьшились ограничения словарного со­става письменно-литературного языка, что, как уже указы­валось, было связано с направлением рационализма, со­гласно которому каждое слово, являющееся средством точной передачи мысли, допустимо в литературном языке. Все настойчивее выдвигалась мысль, что писатель XVIII в. не может пользоваться только теми словами, которые употребляли его учителя. Вольтер, Д’Аламбер (Jean Le Rond d’Alembert), Мармонтель (J.-F. Marmontel) и другие члены Академии постоянно прибегали к созданию неоло­гизмов. Ставился вопрос и об употреблении в письменно­-литературном языке научных терминов, что было связано со все возрастающим интересом общества к достижениям науки и техники. Все это говорит о том, что тот запас слов, ко­торый мог удовлетворить писателей-классиков XVII в., уже был недостаточен для писателей XVIII в. Среди чле­нов Академии были консерваторы, которые все еще стремились сохранить «благородный стиль» XVII в., но, под влиянием более прогрессивных теоретиков и писателей, они постепенно уступали свои позиции. В словарь, издан­ный Академией в 1762 г., было включено 5 217 новых слов, по сравнению с изданием 1740 г. Интересно упомянуть о выступлении одного из членов Академии, Монкрифа (F.-A. Moncrif), в 1742 г., который, говоря о необходи­мости обогащения лексики общелитературного языка, хотел примирить два принципа — разум и «usage». Монкриф очень правильно подошел к принципу «usage»; он считал, что « usage» устанавливается не только по произведениям луч­ших писателей, но и по живой разговорной литературной речи, непосредственно отражающей развитие языка; однако в разговорной речи сохраняются не все нововведения, а лишь те из них, которые находят признание в письменно-­литературном языке. Таким образом, Монкриф призна­вал, что письменно-литературный язык не может служить незыблемой нормой, но что он является контролиру­ющим началом: все, что разумно, принимается, что нера­зумно — отбрасывается.

Изданная по инициативе Дидро и крупнейшего фран­цузского математика Д’ Аламбера, Французская Энцикло­педия отражала развитие словарного состава литературного языка. В Энциклопедию было включено все богатство как новых, так и имевшихся уже терминов. Создание Эн­циклопедии знаменовало собой революционный рост само­сознания буржуазии; вокруг этого издания сплотились все крупнейшие представители передовой науки, искус­ства, литературы, философии.

Даже наиболее консервативные члены Академии дол­жны были уступить позиции в своей лексикографической работе и признать возможность употребления неологизмов и специальных терминов в литературном языке; однако в области учения о литературных стилях до самой револю­ции сохранились тенденции «аристократического пуризма», и это выражалось в стремлении к еще более четкой дифференциации стилей литературного языка. Было признано три основных литературных стиля: высокий стиль (élevé оu sublime), средний стиль (moyen ou médiocre) и простой стиль (simple ou burlesque). Чтобы избежать какого-либо «простого», или «низкого», слова в «благородном стиле»,  предлагалось или заменять его «благородным», или при­бегать к перифразам. Любое слово, если даже оно было «простым», стало иметь доступ в «высокий» литературный стиль при том условии, что оно было окружено обла­гораживающими его эпитетами.

Письменно-литературный язык шел быстрыми шагами к освобождению от всех искусственных преград в области ограничения словарного состава. Но полное уничтожение этих преград наступило лишь после революции 1789 г.

В XVIII в. растет сфера распространения литератур­ного языка. Латинский язык окончательно перестает упо­требляться в поэзии; в университетах он еще держался, хотя уже многие высказывались за его исключение из преподавания, особенно во второй половине XVIII в., когда, под влиянием педагогических взглядов Ж.-Ж- Руссо, начинала укрепляться новая система преподавания.

Начальное обучение продолжало находиться на очень низком уровне. Никаких программ не было, не было также достаточного количества учителей. Поэтому в про­винциях иногда целое поколение оставалось без началь­ного образования. Таким образом, и в XVIII в. распро­странение и усвоение норм литературного языка, особенно среди сельского населения провинций, все еще не могло осуществляться через школу.

Одним из источников распространения норм литера­турного языка было укрепление культурных и экономи­ческих связей. Этому очень способствовало улучшение путей сообщения. Кроме того, большую роль играла классическая литература, которая все больше распростра­нялась среди городского населения провинций. К концу XVIII в. французский литературный язык стал живым разговорным языком большинства горожан. Этому также способствовало развитие в городах прессы, театров, клубов.

В XVIII в. французский литературный язык начинает распространяться и за пределы Франции. Это было свя­зано с укреплением культурного и экономического влия­ния Франции на другие страны Европы, а также с попу­лярностью, которую имели в этих странах французская философия и литература.

Французский литературный язык становится языком международной дипломатии и торговли. Разговорный литературный язык распространялся и среди привиле­гированных слоев общества различных стран; знание французского языка рассматривалось как признак куль­туры.

Нормирующее влияние литературного языка внутри страны значительно усилилось после французской рево­люции. Французская буржуазная революция 1789 г. была подготовлена всей историей развития французской нации. Как известно, никакие изменения в экономическом, соци­альном, политическом строе общества не имеют непосред­ственного влияния на развитие его звукового и граммати­ческого строя. Что касается словарного состава языка, то он ярко отражает все изменения, происходящие в жизни общества. Поэтому, рассматривая влияние, которое французская революция могла оказать на язык, можно говорить об изменениях его словарного состава (см. ниже) и о дальнейшем развитии французского национального языка в плане его окончательного утверждения как еди­ного языка французской нации.

Революция, которая несла с собой новую идеологию, не могла не оказать влияния на изменение тех языковых теорий, которые отражали классовую идеологию дворян­ства. Поэтому прежде всего была отброшена теория «ари­стократического пуризма», и письменно-литературный язык освобождался от всяких ограничений в области словарного состава. В 1798 г. Академия, переименованная в Национальный институт, выпустила словарь, в который вошло 336 слов, созданных в период революции. Правда, во время реставрации (1814—1820), когда вновь была восстановлена Академия, сторонники «аристократического пуризма» поднимали голоса за восстановление в литера­туре «благородного стиля» и не признавали академиче­ским словарем издание 1798 г., но это было послед­ней неудачной попыткой возродить отжившее направле­ние.

После революции буржуазная идеология сразу же ска­залась на национальной языковой политике, что вело к полному уничтожению не только местных говоров, но и языка национальных меньшинств.

Перед революционным правительством прежде всего встал вопрос, как довести до народа все революционные постановления и революционную литературу. Выдвигались предложения переводить с французского языка на языки национальных меньшинств и даже на говоры, но это тре­бовало больших денежных средств и не оправдывало себя, потому что, во-первых, не только большинство говоров не имело письменности, но даже там, где была письмен­ность, большинство населения было неграмотным. Тогда встала проблема (отвечающая стремлениям буржуазной национальной политики) необходимости единого языка на­ции: нация — это один язык, каждый гражданин должен говорить на французском языке. Во главе этого направ­ления встал аббат Грегуар (H. Grégoire). Грегуар написал циркулярное письмо во все департаменты Франции с прось­бой дать ответ на все поставленные им вопросы, а именно: степень распространения французского литературного языка, в каком состоянии находятся говоры или языки национальных меньшинств, насколько распространены языки других европейских стран (если департамент погранич­ный), каковы отличия говоров от литературного языка, как поставлено начальное обучение и ряд других вопро­сов. На это письмо последовали со всех сторон ответы. Некоторые ответы были очень подробны, с точным опи­санием характерных черт говоров, и, таким образом, стремление к уничтожению говоров, прежде всего, при­вело к их изучению.

Почти из всех южных провинций приходили сведения, что обучение стоит на очень низком уровне. На несколько деревень приходился, большею частью, один учитель; на­селение говорило на местных говорах, имевших свои ха­рактерные особенности.

В департаментах, расположенных севернее, т. е. ближе к центральной Франции, картина менялась: диалектная основа говоров была той же, что и в литературном язы­ке, хотя в народной речи отмечались большие отклонения от норм литературного языка. В департаментах Морбиан (Morbian), Финистер (Finistère), Кот-дю-Нор (Côtes-du-Nord) в народе был распространен бретонский язык; в редкой деревне была школа и в школах преподавание велось на бретонском языке; вдали от городов народ совсем не понимал французского языка.

Получив все сведения, Грегуар написал свой извест­ный доклад Конвенту, в котором он говорил о том, что лишь в центральных департаментах говорят только ка французском языке, но и там наречие не чистое и как в произношении, так и в словаре большие отклонения от норм литературного языка; что существует еще около тридцати различных говоров, напоминающих диалекты прежних феодальных провинций; что, кроме того, в по­граничных департаментах население говорит на немецком, итальянском или испанском языках, в зависимости от де­партамента.

В 1793 г. был опубликован декрет об образовании начальных школ, в которых должен был изучаться фран­цузский язык, и все преподавание должно было вестись на нем же. Таким образом, школа становилась государст­венным учреждением, проводившим политику языкового единства. Но, несмотря на то, что распространение фран­цузского литературного языка рассматривалось как сред­ство борьбы с остатками феодализма, процесс исчезнове­ния говоров шел очень медленно. Прежде всего, прове­дение всеобщего образования было очень затруднено отсутствием необходимого контингента учителей; граждан­ские войны также мешали созидательной работе. Во время Директории (1795 -1799) развитие и укрепление начального образования терпит еще большую неудачу. Французский язык укрепился лишь в средних и высших учебных заве­дениях, откуда латынь была окончательно изгнана.

При Наполеоне государство перестает ведать началь­ными школами, и эти школы передаются в непосредствен­ное распоряжение местных организаций. Все это ведет к упадку начального образования. Напр., в 1810 г. в де­партаменте Вьенна на 122 общины приходился один учи­тель, а в 114 общинах и вовсе не было школ. Хотя началь­ное обучение, проводимое Конвентом, не оправдалось, однако в области народного образования многое, уже было достигнуто: был разработан ряд вопросов, связан­ных с общим начальным образованием, и французский язык как единый язык нации стал основой обучения.

Помимо политики, проводимой революционным прави­тельством, сама жизнь вела к тому, что литературный язык все больше вытеснял говоры: интерес народа к ре­волюционным событиям, с одной стороны, а также вся масса революционной литературы, постановлений, журна­лов на французском литературном языке стимулировали стремление усвоить литературный язык в среде горожан. Усвоение норм литературного языка шло также через те­атр, революционные праздники и различные обществен­ные мероприятия.

Проводником распространения литературного языка среди сельского населения были революционные войны и всеобщая воинская повинность; мужчины, попадая в ар­мию, конечно, обучались нормам литературного языка и, возвращаясь в деревню, распространяли их среди населения.

Таким образом, если после революции нельзя говорить о полном исчезновении говоров, то все же литературный язык стал употребляться наравне с говорами там, где он раньше не употреблялся. Языки национальных мень­шинств — провансальский, баскский (на территории Фран­ции), бретонский, под действием национальной буржуазной политики,— постепенно уступали место французскому языку.

Единство норм национального языка окончательно утвердилось в конце XIX в., когда в 1896 г. во Франции было введено обязательное всеобщее начальное обучение.